У младенца скрипят суставы

Миккель выпустил Боббе, и тот стремглав бросился на черепаху.

У младенца скрипят суставы оси локтевого сустава

Внутрисуставные блокады отзывы у младенца скрипят суставы

Мусор вон, солому в дом. Подумать только — овечка! Но как же назвать бедняжку? Овца блеяла и дергала веревку, все на волю рвалась. На шее овцы висела веревка. Миккель схватил ее и запрыгал вместе с Ульрикой. Наконец ему удалось привязать ее за крюк в стене. Так у них завелась скотина. Правда, у богача Синтора было сорок восемь овец, но зато ни одной Ульрики.

Вот только беда, что вокруг постоялого двора трава больно жидкая. Конечно, овечке много не надо, но с одного воздуха да воды не разжиреешь, и овца до того отощала, что все ребра выступили. Она глодала деревья, грызла жестянки и вообще все, до чего могла добраться, а жиру все не прибывало. Островок находился посередине залива и принадлежал богатею Синтору, а жили на нем одни чайки да сороки.

Боббе начал знакомство с того, что попробовал съесть Ульрику. Теперь он лежал на полу и храпел, зарывшись мордой в ее теплую шерсть. Мерзнуть ей не приходилось, но и досыта наедаться — тоже. Другого выхода не было. Бабушка пошла к Симону Тукингу просить лодку. Он, правда, только что спустил ее на воду, но сказал, что протекать вроде не должна.

Миккель сел на весла, а бабушка устроилась на корме, крепко держа Ульрику, которая кричала так, словно ее кололи шилом. Боббе стоял на берегу и скулил, овечка вторила ему. Я тебя каждый день навещать буду. Ты разжиреешь, как богатей Синтор. А по воскресеньям буду тебе морковку привозить. Но черпак лежал под скамейкой, а на скамейке сидела бабушка.

К тому же бабушка боялась выпустить овечку. Ульрика попробовала ее — невкусно, соленая… Бабушка обещала, если доберется живая до берега, каждое воскресенье ходить в церковь, не глядя, что туда десять километров с лишком. Миккель греб так, что пальцы ныли. Потом прочла их шиворот-навыворот. Тем временем Ульрика твердо решила, что лучше тонуть в море, чем в лодке.

Бабушка Тювесон стояла на коленях в воде и держала ее за зддние ноги — передние уже болтались за бортом. И надумала бабушка испытать стишок от засухи; его часто читали в этих краях лет шестьдесят назад:. Но, так или иначе, овечка угомонилась и решила, что лучше погибать в лодке с друзьями вместе. А в следующий миг они уже подошли к острову.

Островок насчитывал двести шагов в длину и половину того в ширину. Зато вереска тут было вдоволь, а овцы едят вереск, когда нет ничего лучшего. И трава росла в расщелинках. И родник журчал под скалой. Все лето жила овечка Миккеля Миккельсона на острове и стала круглая, как богатей Синтор.

Пролив между берегом и островом был всего двадцать шагов в ширину; в засушливые годы его ничего не стоило перейти вброд либо по камням. В ту весну сильный северо-восточный ветер принес засуху, и от пролива остался бурый проток глубиной полтора метра. Шестого июня, в тот самый день, когда бабушке Тювесон исполнилось семьдесят четыре года, Миккель попросил у Симона Тукинга лодку и отправился на Островок.

Он вез с собой морковку — любимую овечью еду. Стояла духота, собиралась гроза, и он издалека услышал блеяние овечки. Она прыгала и скакала по каменным плитам так, будто за ней гнался волк. Странно… Раньше она не боялась грозы. Тогда Миккель показал ей морковку опять не помогло.

Наконец, он причалил, привязал лодку и пошел на бугор. Миккель любил смотреть вдаль сверху. Позор тому, кто теряет надежду. Но она мотнула головой, отскочила в сторону и опять заблеяла. Гроза не шла, только громыхала где-то вдалеке. Он вздохнул и повернулся лицом к проливу. Овечка легла рядом с ним; слышно было, как колотится ее сердечко.

Вдруг Миккель заметил тень. Кто станет держать здесь свою кошку? Настоящий зверь стоял по ту сторону пролива и нюхая воздух… Вот он присел и прыгнул на первый камень. Холод пробежал по спине Миккеля до самых пяток. Она была больше дикой кошки, мех блестел, когти скребли землю. Он лежал на животе, и рука его скользнула по твердым, холодным камням.

Но рысь уже заметила. И тут он понял, что напугало Ульрику: Всего пятьдесят шагов отделяло их от рыси. Прямо перед ним скала обрывалась вниз на три метра. Здесь рысь не пройдет. Она будет красться в обход: Камни, что поблизости, слишком малы — ими не пришибить рысь. Большие ему не под силу поднять. Миккеля бросало то в жар, то в холод. Катить… потом три метра… еще как полетит! Только нужно изловчиться, чтобы попасть прямо в рысь.

Но сначала — подкатить камень к краю. Он отполз назад и попробовал сдвинуть валун. Подался… Но поднять его невозможно, только катить. А внизу громко скребли когти: Длинные острые рысьи когти… Голодное рысье брюхо… Горящие рысьи глаза… Овечка дрожала всем телом, но не двигалась с места.

А теперь к скале идешь. А если увидит тебя сейчас, то забудется и прыгнет, попробует сразу достать. Ульрика встала на дрожащие ноги и заблеяла. Что-то зашуршало, потом шлепнулось. Ему нельзя показываться рыси, не то она свернет и обойдет их с тыла, хитрая тварь. Вереск трещал под валуном. Шлепнулась обратно и на мгновение замерла. Миккель встал на колени и поглядел вниз.

Рысь распласталась на камнях и не шевелилась. Когда Миккель греб домой, рысь лежала на носу лодки, рядом с якорем. Глаза ее были закрыты, когти выпущены, кисточки на ушах торчали вверх. Но вот случилось так, что один из батраков Синтора, уже осенью, увидел овцу на Островке. А так как Островок принадлежал Синтору, который дрожал за свое добро, то бабушка Тювесон получила распоряжение: Чайкам и сорокам разрешалось быть на острове, а бедняцким овечкам нет.

Вот он какой был, богатей Синтор! Я не знаю стихов от наводнения в лодке. Овечка улеглась смирно между скамейками, и они отправились домой, к бабушке и Боббе. Миккель все лето запасал сено и вереск, чтобы Ульрике не голодать зимой. И все-таки он и овечка думали: Бабушка прибила рысью шкуру гвоздями над фотографией Петруса Миккельсона.

А Миккель сел на скамеечку у плиты и не успел опомниться, как в голове у него слржился стишок. Он отыскал огрызок карандаша, нашел кулек из-под муки и записал на кульке:. Вообще-то ему было жаль рысь. Миккель любил животных; к тому же у нее были такие красивые кисточки на ушах и такая мягкая шерсть.

Но тут он посмотрел на Ульрику и спросил себя: Ульрика спала возле Боббе, Боббе возле Ульрики. Однажды через залив прошли по льду три лисы. Миккель сидел на подоконнике и видел их. Они покружили возле сарая, но там было пусто. Тогда лисы отправились дальше, в курятник Синтора, и загрызли одиннадцать породистых кур. Настала весна, по Бранте Клеву побежала вниз талая вода. На постоялом дворе кричали под застрехой скворчата.

Пробилась травка, и Ульрика Прекрасношерстая запрыгала на воле — худая, как деревяшка, потому что весь последний месяц она ела один вереск да черствые горбушки. Сперва они привязали ее к колу возле дома. Но Ульрика бегала вокруг кола, пока не намотается вся веревка, и падала от головокружения. Веревка была слишком короткая, а трава чересчур редкая.

В лесу она хоть несколько травинок, да найдет. А вечером покличем домой. И овечка побежала в лес. Боббе побежал было с ней, но наверху Бранте Клева повернул назад, лентяй этакий! Правда, он немного поскулил вслед Ульрике. К тому же вечером овечка вернулась. Бабушка Тювесон взяла ломоть хлеба, вышла за дом и покликала:.

Миккель бил в жестянку. Ульрика выскочила из леса и пустилась вприпрыжку вниз по склону. Все трое решили, что она уже стала немного толще. А вечером седьмого дня овечка не вернулась. Бабушка кликала и Боббе лаял, пока не осипли оба. Миккель всплакнул, потом швырнул жестянку прочь и побежал вместе с Боббе в лес.

Кто хоть раз бывал в Брантеклевском лесу, никогда его не забудет. Там есть сосны почти до луны. Там есть трясина, которая засасывает людей, и бездонное озеро. А лосей и оленей — как трески в море. В ту пору во всем лесу был только один дом. В нем жил Эмиль-башмачник, первый мастер в округе шить туфли и делать овечьи ошейники.

Дом Эмиля стоял возле озера, а в озере обитал водяной. В те времена люди верили в леших, водяных и прочую нечисть. Когда сбивали масло, то на сметане чертили крест, чтобы масло не прогоркло. А если кого одолевали бородавки, то натирали их салом, а потом прятали сало под камень и читали заговор:. Местному водяному было шестьсот лет. Что правда, а что ложь? Миккель шел вокруг озера и звал Ульрику.

В конце концов он вышел к дому. Эмиль сидел на крылечке и приделывал застежки к ошейнику. Рядом лежала новая веревка с крюком на конце. Возле крыльца торчали в земле ржавые ножницы для стрижки овец. Эмиль был туг на ухо, и кто хотел с ним говорить, должен был писать на грифельной доске, прибитой к стене гвоздем. А когда лисы втроем ходят, с овцой сладят.

А то, может, в озеро свалилась. У Миккеля по спине пробежала дрожь — ведь озеро-то бездонное. Он хотел поймать Боббе, но тот отскочил в сторону, боялся, что привяжут. Боббе нырнул под крыльцо, заскулил, потом вдруг метнулся к хлеву под скалой. Дверь в хлев была прочно заперта. Тогда Боббе подскочил к Эмилю и сердито щелкнул клыками. И вообще — кыш отсюда! Не выношу псиного духа! Боббе попытался схватить Эмиля за ногу, но башмачник запустил в него горстью земли, и пес с лаем побежал вдогонку за Миккелем.

Один живет, вот беда. Ему бы собаку завести. Да, а зачем ему вдруг ошейник понадобился? Озеро было черное, как уголь; последние лучи солнца осветили три клока белой шерсти на воде. Под вечер Миккель Миккельсон и его пес вернулись домой. Бабушка стояла на дворе, но уже не кликала Ульрику. В ту ночь обитатели постоялого двора никак не могли уснуть, даже Боббе не спалось.

Луна светила в окно на шаткий дощатый стол и на стену, где висел в рамке, под стеклом, портрет отца Миккеля. В полночь кто-то поскребся в наружную дверь. Снова — точно когтем или лапой. Он вспомнил, что говорил Эмиль о лисах, и похолодел, пальцы сжались в кулак. Влепить бы ей заряд свинца. Эх, почему он не мужчина — было бы ружье…. Дверь была незаперта и открылась сразу, жутко скрипнув на ржавой петле.

Над Бранте Клевом висела желтая луна. Черенок задрожал в руках Миккеля: Миккель прикусил губу, чтобы не закричать. Пожалуй, тоже овечья, но куда подевалась шерсть? Глаза отсвечивают красным в лунном свете, а голос знакомый. На шее чудища новехонький ошейник из бычьей кожи. Где-то он уже видел этот ошейник. В следующий миг он стоял на коленях на холодной каменной ступеньке, а в уши ему тыкалась овечья мордочка.

Выходит, ты у Эмиля была. Что ж, простим его, а, Ульрика? Уж я-то знаю, до чего плохо одному. Но как же он тебя обкарнал! Или ты не стала дожидаться, пока он окончит, а?.. Только шагай тихо, не разбуди бабушку. А завтра получишь морковку. На следующей неделе острижем и сзади… Тихо, кому сказал. Миккель закрыл за собой дверь. Ульрика легла возле плиты. Миккель задвинул щеколду и прыгнул на кровать.

Да подумай о моих словах. На исходе июня, когда зацвел подмаренник, Миккель Миккельсон стал пастухом у Синтора. Овцы — беспокойная скотина, так и норовят перескочить ограду и убежать туда, где овес и клевер. Сорок восемь овец было у богатея Синтора. В четыре часа утра овец выпускали из загонов. К этому часу Миккель Миккельсон уже должен был находиться на хуторе Синтора, не то сразу поднимался крик:.

Да что это, добрые люди, куда же он запропастился? Не иначе, плетки захотел! А Миккель уже бежал через Бранте Клев. В кармане у него лежали два ломтя хлеба с салом. Так уж было условлено, что еда — своя. Вечером в животе у него пищало так, словно он проглотил свисток. Но за гривенник в день стоило потерпеть. К счастью, в лесу было много ягод, и с голоду он не умер, только оскомину набил.

Гоняясь за овцами, Миккель загорел, стал сильный и ловкий. Как-то раз сам богатей Синтор явился верхом на своей Черной Розе проверить стадо. Миккель поклонился так, что ушиб нос о колено. Синтор открыл правый глаз. Сразу видать, яблоко от яблони недалеко падает. Ты схож с отцом. Он у меня коров пас, до того как дом и семью бросил. Черная Роза повернулась к Миккелю хвостом, и Синтор пришпорил ее.

Следующие пять минут никто не захотел бы быть на месте Миккеля Миккельсона. Плетка так и ходила по его спине, удары сыпались градом: И побрел Миккель домой, перекатывая в кармане последнюю получку пастушонка — гривенник…. Ну-ка, спусти штанишки, я мазью помажу. Стой, не дергайся, еще помажу.

Миккель застегнул штаны и побрел на чердак. Там висел на крючке воскресный костюм Петруса Миккельсона — все, что осталось от отца. Маленькие, засиженные мухами окошки обросли паутиной, и Миккель пробирался наугад. Не дойдя двух шагов до костюма, он почтительно остановился и легонько потер себя сзади. Когда вернешься, отец, мы им нос утрем!

Как думаешь, белый конь дороже черного? Но бабушка Тювесон была бедна, как мышь, и никто из деревни не хотел селиться в такой развалюхе, вот ей и позволили жить там. В то время было много бедняков. Они ели селедку, картошку и репу, а запивали водичкой. Когда ничего не было, голодали. На постоялом дворе тоже знали голод и холод. Когда случался хороший улов, бабушка несла продавать в деревню треску и другую рыбу.

Домой приносила крупу и муку, кусок свинины на второе да косточку Боббе. На беду у Боббе начали выпадать зубы. С каждым днем все труднее было представить себе, что десять лет назад он был молодым курчавым пуделем с белым пятнышком на груди. Единственный глаз все время слезился.

Хотя, если бросить в воду на глубину двух саженей камень, намазанный жиром, Боббе нырял и доставал его. Миккель даже стих сочинил об этом. Это было его второе сочинение; он записал его угольком на плите. Там и сейчас можно прочесть камень лежит на полу:. А вообще на душе у Миккеля было тяжело.

Взять хоть отца — Петруса Юханнеса Миккельсона. Пусть у него даже миллион медных пуговиц и три метра росту, какая от этого радость, коли он не едет домой? Об этом даже в газете писали. Но поди скажи это упрямцу Миккелю Миккельсону! Куда интереснее заткнуть пальцами уши и кричать:.

Миккель молчал, стискивал зубы и думал свое. Пусть корабль утонул, все равно отец выплыл на берег. С тех пор как ушла сельдь, никто не хотел селиться по эту сторону Бранте Клева. К этому времени плотнику Грилле было лет шестьдесят пять — семьдесят. Он был совсем лысый, если не считать седого клока на лбу, а ступал так тяжело, что уж ему-то никак не следовало ходить по таким прогнившим ступеням.

Брови у него были белее соли. И, наконец, у плотника было ружье; об этом ружье еще пойдет речь впереди. Плотник Грилле жил в большой комнате наверху, единственной во всем постоялом дворе, которая не была загажена крысами и загромождена старой мебелью и другим хламом. Бабушка, которая и с кухней-то еле управлялась, затыкала уши овечьей шерстью и молила бога спасти ее барабанные перепонки.

В пяти шагах за плотником ползла грязно-бурая черепаха с бечевкой на одной ноге. Она приехала из Вест-Индии; ей было семьсот лет. А звали ее Шарлоттой. Плотник уверял, что говорит с ней на вест-индском языке. Этот род черепах только по-вестиндски и понимает, объяснял он. На каждый его шаг она делала шестнадцать. Из-под зеленой куртки плотника Грилле торчал живот, круглый и тугой, как кочан капусты.

Посреди живота висела крученая цепочка из буйволова волоса. Глаза у плотника были маленькие и красные. Шесть лет исполнилось Миккелю, прежде чем он впервые отважился подняться по темной лестнице к плотнику Грилле. Случилось это зимой, в тот раз, когда бабушка пошла ловить треску в лунке и запропастилась. С моря плыл ночной туман, где-то в тумане осталась бабушка.

На лестнице было темно, как в мешке, паутина щекотала мальчику нос. А вверху плотник распевал громовым голосом:. Одной рукой он держал за шиворот Боббе, чтобы тот не напал на черепаху. На столе коптила керосиновая лампа, на полу валялись вперемешку тарелки и немытые кастрюли. У стены стоял обломок весла.

А у стола сидел в сломанной качалке плотник Грилле, накрыв колени полами зеленой куртки и натянув на уши меховую шапку от холода. Во рту у него была трубка. Дым валил изо рта и носа, как из дырявой трубы. Качалка сама собой качалась взад-вперед. Миккелю даже страшно стало. Как это вдруг Миккель Миккельсон отважился влезть по лестнице и за бабью юбку не прячется? Он взялся покрепче за загривок Боббе, потому что черепаха лежала в ящике с песком и шипела, как выдра.

В комнате было темно от дыма. На стене висела подзорная труба длиной в целую руку, за ней — ружье с пороховницей и мешочек с дробью, еще дальше — лук с полным колчаном стрел. Боббе, рыча, забился ему под ноги. Дым в комнате стал еще гуще, и глаза плотника сверкали в нем, как два корабельных фонаря. В следующий миг из дыма появились две руки и нырнули в ящик буфета.

Они достали два ломтя хлеба и положили между ними кусок сала. А плотник разогнал качалку и стал говорить о своих плаваниях. Не было такого моря на свете, где бы он не плавал. Миккель смотрел на стрелы. Не иначе, из Африки, отравленные. Сколько дикарей из-за них голову сложило, должно быть!

Он перевел взгляд на ружье и попробовал представить себе всех диких зверей, с которыми встречался в своих путешествиях плотник. Особенно носороги известны злобным нравом и жесткой шкурой. Плотник снял со стены подзорную трубу и сказал, что бабка уже к дому подходит. Правда, на дворе царил кромешный мрак, но в эту трубу было видно в любую погоду, что на море, что на суше, и лучше всего — в туман.

Миккель выпустил Боббе, и тот стремглав бросился на черепаху. Грилле схватил Боббе за шиворот и вышвырнул за дверь. Потом накрыл черепаху одеялом и проревел, что если у бабушки Тювесон окажется лишняя рыба, то он охотно поможет им съесть. Но чтобы рыбу сварили с перцем и петрушкой в брюхе.

Так варят акул на Испанском море. Ночью Миккелю Миккельсону снилось, что он охотится с отравленными стрелами на акул на Бранте Клеве. Плотник Грилле сидел тут же, на туре, держа на коленях черепаху, и кричал: И акулы были не акулы, а противные ребятишки из деревни. Вот что случилось в ту зиму, когда Миккелю исполнилось шесть лет. А на следующий год он пошел в школу. Школа стояла посреди деревни, и старые люди говорили, что она когда-то была красная.

Миккель верил своим глазам. А они говорили, что школа серая. Кому охота засиживаться дольше времени в таком сундуке? Только не Миккелю Миккельсону! А тут еще окна. Глаза так и тянет к ним. Весной — птицы, осенью — дождь, и круглый год — облака, большие, как корабли. А заячья лапа в правом башмаке?

Это, пожалуй, всего хуже. Разве полезет в голову священная история, когда у тебя на правой ноге четыре пальца? Если бы еще об этом знали только Миккель и башмак. Но ведь все до единого знали. Никто не принимал вызова. Щеки раздувались, глаза блестели. Все сидели и чуть не лопались от смеха, а когда выбегали на перемену, то сразу принимались кричать, да так, что было слышно на постоялом дворе:.

Миккель уходил в школу, садился и думал: То ли еще будет, когда отец вернется и купит белого коня! Он сердито грыз горбушку, принесенную из дома. Жесткая, как подошва, ни масла, ни сала…. Он приехал из Эсбьерга в Дании, но говорил по-шведски без запинки и играл на органе всеми десятью пальцами.

Миккель умел играть только одним пальцем, да и то у него ничего не получалось. Учитель жил в школе на втором этаже, и никто не мог понять, откуда у такого унылого, худого человека такая удивительно хорошенькая дочка. Волосы Туа-Туа были цвета начищенной меди, глаза зеленые. На правой руке у Туа-Туа было семь бородавок, с которыми не могли сладить ни уксус, ни соль.

Чаще всего она ходила, спрятав руку за спину и задрав нос кверху. В воскресенье, когда учитель шел в церковь играть на органе, Туа-Туа вышагивала рядом с таким видом, будто вся деревня ее. В тот год ребятишки придумали сколотить из ящиков сани с парусом — буер. Сколотили и понесли через Бранте Клев на залив. Туа-Туа тоже пошла, но держалась особняком — ведь ее отец был учитель и родился в Дании.

Миккель сидел дома на кухне и смотрел в окно. Вот ребята отпустили буер, и он полетел вниз по склону. Ух ты, как молния! Миг, и уже на льду. А вон Туа-Туа идет — за спиной коньки болтаются, нос кверху смотрит. Она вручила Миккелю нож и полешки, чтобы нащепал лучины. Миккель принялся за работу. Вот вся компания уселась на буер — эгей, понеслись!

Мик кель не выдержал — открыл дверь и вышел на двор. Ветер надул парус, буер мчался галсами в сторону Фальке Флуга. Берег манил все сильнее. И вот уже Миккель стоит возле устья реки, приплясывая, чтобы не замерзли ноги. Ух ты, еще быстрее пошли! Теперь — на север. Но какое дело Туа-Туа до того, что кричат какие-то Хромые Зайцы.

Буер мелькал вдали, точно голубая молния. Миккель воткнул нож в лед и ухватился одной рукой за черенок, а другую окунул в ледяную воду. Нож держался крепко, но, когда он стал тянуть, лед угрожающе затрещал. Вода бурлила, как в котле. Слава богу, жива, кажется!

Теперь надо оттащить ее подальше от дыры, на всякий случай. Миккель увидел испуганные глаза на белом лице. Так… еще немного… Ну вот, теперь она в безопасности. В тот же миг примчался буер. Миккель вскочил на ноги и снова стал Хромым Зайцем. Всего пять секунд пришлось ему пробыть Миккелем Миккельсоном. Сердце так и колотилось.

Бабушка застала его у входа в сарай и подумала, что он тут и был все время. Миккель колол лучину, щепки летели во все стороны. Однако Туа-Туа уже увели, к тому же начинало смеркаться. Бабушка зашла к Симону Тукингу, но вернулась ни с чем. Лед проломился, кто-то упал. Дыра во льду осталась, однако в ней никого нет. На следующий день его вызвали к кафедре и вручили конверт, в котором лежало десять блестящих серебряных монет.

Яблоня росла сразу за домом. Туа-Туа лежала в кровати наверху и пила горячую воду с медом. Он сжал в руке конверт с деньгами и подумал: Миккель стоял, чесал спину об угол кафедры и считал в уме: Но ведь во всей волости есть только одна Туа-Туа. Может, сберечь до возвращения отца? После занятий учитель пригласил его к себе. Туа-Туа лежала в постели, а ей хотелось пожать руку Миккелю Миккельсону.

Миккель благодарил и кланялся во все стороны. Вот ведь как чисто и богато живут люди! Он подумал о бабушкиной трубке, прокуренной до черноты, и о бороде Симона Тукинга, в которой столько мух запуталось. Ему дали печенье на тарелке — ешь сколько хочешь! Но все равно спасибо. А может, она вовсе забыла про заячью лапу? Целых три дня никто не вспоминал Хромого Зайца.

Миккелю приходилось рассказывать снова и снова: После завтрака к нему снова подходили ребятишки, но уже не так много. В конце концов им надоело слушать Миккеля, и они ушли за дом, где раскатали ледяные дорожки. А на четвертый день опять воскрес Миккель Хромой Заяц. Вдруг, когда ребятишки раскричались особенно громко, наверху открылось окно и выглянула Туа-Туа:. Когда на столе появлялся рыбный суп, мысли уводили Миккеля Миккельсона далеко-далеко… От супа пахло морем, водорослями, смоленой лодкой.

А в тот день, возвращаясь домой из школы, он еще издали услышал запах рыбы. С утра собирался шторм. Вода тихо шуршала — начинался ледостав. Плотник сидел с подзорной трубой у своего окна и всматривался в даль. Не иначе, ждал, что покажется шхуна из Америки, и на ней пропавший Петрус Миккельсон. А то и еще лучше: В самом деле — вдруг!.. У Миккеля защипало в глазах, и он чуть не споткнулся о Боббе, который лежал на пороге и грыз селедочную голову.

Сама бабушка была сухонькая и быстроногая. Косматая голова напоминала куст можжевельника, во рту не осталось ни одного зуба. Руки были большие и красные от тяжелой работы и холодной воды. На дворе стемнело, но кто хочет есть — ложку мимо рта не пронесет. Скоро кастрюля была пуста. Боббе поднял морду кверху и заскулил.

Оба уставились в окно и увидели даже, как выскочил огонь из ружейного дула. А затем в сером сумраке вспыхнуло неровное желтое пламя. В заливе, на расстоянии пятисот шагов от берега, была коварная мель. Горе тому, кто попадал на нее в шторм. Бабушка метнулась к двери, а навстречу ей из прихожей уже гремел голос плотника Грилле:. И пусть захватит штормовой фонарь!

Ты слышал… запричитала бабушка. Но в лодку садиться не смей! И не забудь, что я сказала! Миккель распахнул дверь, мокрый снег хлестнул его по лицу. Он ухватил фонарь покрепче и побежал к пристани. Свет от фонаря метался по сугробам. А вон и плотник нагнулся над лодкой, пыхтит, толкает. Миккель поставил фонарь и взялся за нос лодки.

Старые доски заскрипели, лодка упрямилась, не хотела в море, но плотник приналег еще сильнее и заорал:. Шр-р-р-р… Киль прочертил борозду на песке и водорослях и вошел в ледяную воду. Плотник плюнул через плечо. Миг — и Миккель вместе с фонарем в лодке. Плотник Грилле согнулся вдвое, налегая на весла. Он и не подумал, что ему нужен только фонарь, а не фонарь и Миккель вместе.

А на лодку уже обрушилась первая волна. Миккель съежился на корме, пытаясь различить корабль сквозь мрак. Волны захлестывали палубу, рассыпаясь белыми брызгами. Корабль накренился, но не опасно. Плотник греб, пыхтел, стонал, но греб. Вода капала с зюйдвестки на бороду. А может, поджилки задрожали. Неженкам и кошкам лучше на берегу сидеть!

Черпалка под задней банкой! Черпай, не то на дне будем! Ну как весло сломается?! Мокрый, дрожащий от холода Миккель отыскал на ощупь черпак. Он стоял на коленях, на ребристой решетке, в ледяной воде. Первый черпак он выплеснул против ветра, и вся вода попала ему в лицо. Вот она, мель, и на мели корабль — могучий, высокий. Ух, как его бросает! Порывистый ветер кренил судно, совсем рядом с черными тучами качались снасти, голые, как зимний дуб.

Лодку несло на корабль. Миккель черпал и твердил про себя: Ему удалось развернуть лодку против ветра, и они прошли мимо корабля — так близко, что можно было веслом достать. Северный ветер напирал все сильнее, корабль заскрипел и медленно развернулся. Он держал под мышкой что-то черное, вроде чемоданчика, на поручни повесил штормовой фонарь.

В этот миг ветер ударил в борт сильнее прежнего, и корабль со скрежетом снялся с мели. Человек наверху качнулся назад и сел на палубу, а чемоданчик полетел прямо в лодку, ударился о скамейку и упал под ноги Миккелю, где плескалась вода. Корпус корабля, мачты, фонарь — все исчезло во мраке.

А тут еще полная лодка воды. Миккель лег животом на скамейку и стал лихорадочно вычерпывать воду по ветру. Все остальное было забыто: Медленно-медленно приближался берег и свет в окне постоялого двора. Казалось, прошло много часов, как они отчалили от пристани.

Миккель черпал, плотник греб, весла скрипели. Волны несли лодку к берегу на своих гребнях. Вот и сгорбленная фигурка бабушки Тювесон на пристани. В руке у бабушки качался фонарь. А Миккель все черпал. Чуть живой от холода и усталости, он черпал и черпал, словно заведенный, никак не мог остановиться, хотя опасность миновала. Ладонь горела от черпака. Что-то жесткое попалось ему в руки.

Он даже не сообразил, что именно: Черный предмет полетел за борт вместе с водой…. Ну, ничего, уж я завтра не поленюсь, схожу в лес за розгой!.. Не кричи, лучше держи конец! У Миккеля все плыло перед глазами, ноги подкашивались. Плотник Грилле подхватил его и вынес на берег. Миккель ощутил прикосновение бабушкиной руки, увидел ее морщинистое лицо, освещенное фонарем.

Они шли рядом к постоялому двору. Бабушка бранилась, но голос ее доносился будто издалека. Предупреждала я тебя или нет?.. Велела на берегу остаться?.. Шевели ногами, так никогда до дому не дойдем! Боббе встретил их в дверях радостным лаем. Бабушка начала раздевать Миккеля еще в прихожей. Ничего, мы тебе молока согреем… Прочь, Боббе, не мешай… Садись вот тут, Миккель, я укутаю тебе ноги одеялом.

Миккель сел возле плиты. Бабушка дала ему горячего молока с медом. Он выпил и стал оживать. Миккель рассказал немного, потом передохнул, потом вспомнил человека, который просил свезти его на берег за сто долларов. Но тут как налетит ветер…. Миккель кивнул и… поспешно отвернулся, пряча глаза: Кажется, некий Миккель Миккельсон выбросил чемоданчик в море, когда черпал как одержимый.

В кухню ворвался холодный воздух: Он сбросил сапоги и попросил пить. Потому — промерз, как собака! Сколько он ни плевался и ни говорил, что это кошачье питье, пришлось плотнику, как и Миккелю, довольствоваться горячим молоком. Он выпил молоко большими глотками, выжал мокрую бороду и сказал:. Согревшись, он пошел наверх, к себе. Миккель слышал, как плотник говорит с черепахой, сбрасывая мокрую одежду.

Бабушка вышла за дровами. Боббе лежал в своем углу и щелкал блох во сне. Миккель сбросил с ног одеяло и прокрался к окошку. Даже яблонь не видно, а ведь они у самого окна стоят. Хотя нет… В сарайчике Симона Тукинга светился огонек. Что было дальше, Миккель, хоть убей, не помнит. Накануне сочельника Симон Тукинг запер свой сарай и пошел через залив на острова. Он нес на спине мешок с корабликами, а в руке держал острую палку, чтобы проверять лед: Миккель и Туа-Туа стояли возле тура на Бранте Клеве и смотрели, как Симон становится все меньше и меньше.

Туа-Туа была одна дома, когда Миккель подошел к калитке и посвистел. Учитель Эсберг разучивал псалмы на органе, сказал, что вернется поздно; до церкви было десять километров шутка ли, да еще тащить под мышкой шесть толстых книг. Туа-Туа взяла из дому хлеба с салом; два ломтя припасла для Миккеля. Лучше потерпеть… Миккель бросил на могилу викинга камень и снова стал глядеть на лед. Три недели прошло, как ветер снял корабль с мели, а о шхуне и о человеке с американскими долларами ни слуху, ни духу.

Может, шхуна была заколдованная? У Миккеля пробежали мурашки по спине. Он глянул на Туа-Туа. Стрелец Овсей Ржов, взлезши на них, стал говорить все про то же: Алешка, присев на корточки, сразу признал в избитом того самого, пухлого, с маленькими глазками, в заячьей шапке, посадского, кто на Лубянке продал ему два подовых пирога. От него несло водкой. Лежа на боку, мордой в соломе, только повторял негромко:.

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам и народу. Стрельцы нашептывали в толпе. От Спасских ворот по санному следу скакали два веадника. Передний — в стрелецком клюквенном кафтане, в заломленном колпаке. Кривая сабля его, усыпанная алмазами, билась по бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, он врезался в толпу. Испуганные руки схватили коня под уздцы.

Стрельцы, завидя, что он в стрелецком кафтане, закричали:. Другой, подъехавший не так шибко, был Василий Васильевич Голицын. Похлопывая коня по шее, он спрашивал:. Кто вас обидел, за что? Говорите, говорите, мы о людях день и ночь душой болеем… А то царь увидел вас сверху, испужался по малолетству, нас послал разузнать…. Люди пятились, ничего не отвечали.

Усмехаясь, Василий Васильевич подъехал и стал стремя о стремя с Хованским. Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка? Теперь сами видите, в каком вы у бояр несносном ярме… Теперь выбрали бог знает какого царя. Не я его кричал… И увидите: Тут весь народ так страшно закричал, что Алешка испугался: И разобрать можно было только, как Тараруй, надсаживаясь, крикнул:.

На площади остались только распряженные сани да Алешка с Алексашкой. Избитый посадский приподнялся, поглядел кругом припухлыми щелками и долго отсмаркивался. Посадский был еще не в своем уме. Мальчики повели его, он бормотал, спотыкался. Шли за реку, к Серпуховским воротам. По дороге узнали, как его зовут: Двор у него на посаде был небольшой, на огороде — одно дерево с грачиными гнездами, но ворота и изба — новые.

Калитку отворила рябая баба с вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, и Алексашка с Алешкой шмыгнули следом. Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе к печи, занимавшей половину избы. Охти мне… А ведь дело не ждет…. Чуть свет кривая баба заладила печь тестяные шишки, левашники, перепечи и подовые пироги — постные с горохом, репой, солеными грибами, и скоромные — с зайчатиной, с мясом, с лапшой.

Алексашка подмел избу, летал на двор за водой, за дровами, выносил золу, помои, послал Алешку напоить Зайцеву скотину: Тогда Алексашка стал целовать нательный крест, что денег не украдет, снял со стены сорок святителей и целовал икону. Баба уложила в лотки под ветошь две сотни пирогов. Алексашка с Алешкой подвязали фартуки, заткнули рукавицы за пояс и, взяв лотки, пошли со двора.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка тоже покрикивал с приговором. Не успели дойти до реки, как пришлось вернуться за новым товаром. Михайла Тыртов третью неделю шатался по Москве: Тогда на Лубянской площади дьяки над ним над-смеялись. Земли, мужиков не дали. Князь Ромодановский ругал его и срамил, велел приходить на другой год, но уже без воровства — на добром коне.

С площади он поехал ночевать в харчевню. По пути встретил старшего брата, и тот ругал его за несчастье и отнял мерина. Не догадался отнять саблю и дедовский пояс, полосатого шелка с серебряными бляхами. В тот же вечер в харчевне, разгорячась от водки с чесноком, Михайла заложил у целовальника и саблю и пояс. С ними Михайла гулял неделю. Водили его в подполье к одному греку — курить табак из коровьих рогов, налитых водой: И это казалось Михайле мороком, не хуже табаку.

Уговаривали пойти к сводне — потворенной бабе. Но Михайла по юности еще робел запретного. Вспомнил, как отец, бывало, после вечерни, сняв пальцами нагар со свечи, раскрывал старинную книгу в коже с медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу и читал о женах:. Светла лицом, и высокими очами мигающа, ногами играюща, много тем уязвляюща, и огонь лютый в членах возгорающа… Что есть жена?

Как тут не заробеть! Однажды завели его к Покровским воротам в кабак. Желтый весенний закат меркнул в дали затихшей улицы. Хрустит ледок под сапогом. Михайла, жалея о съеденном и выпитом, о виденном и нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться в уезд к отцу и думать не хотелось. Наконец вспомнил про сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, и постучался к нему во двор.

Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: Однако — погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных по лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, как пряник, отрок в атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло глядя в глаза, спросил вкрадчиво:. Бедные — не гордые. Отрок опять явился, поманил пальцем: Михайла вошел в крестовую палату. Заробев, истово перекрестился на угол, где образа завешены парчовым застенком с золотыми кружевами.

Что за хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу — ковры и коврики — пестрота. Бархатные налавочники на лавках. На подоконниках — шитые жемчугом наоконники. У стен — сундуки и ларцы, покрытые шелком и бархатом. Любую такую покрышку — на зипун или на ферязь, и во сне не приснится… Против окон — деревянная башенка с часами, на ней — медный слон.

Михайла подошел к нему, поклонился — пальцами до ковра. Степка в ответ кивнул. Все же, не как холопу, а как дворянскому сыну, подал влажную руку — пожать. Он сел, играя тростью. На Степкиной обритой голове — вышитая каменьями туфейка. Лоб — бочонком, без бровей, веки красные, нос — кривоватый, на маленьком подбородке — реденький пушок. Степка с недоброй усмешкой водил концом трости по крылатому зверю на ковре.

Чижову руки вывернули и — на дыбу. И завертели дело про куру, что петухом кричала. Пусторослеву за верную службу — чижовскую усадьбу, а Чижова — в Сибирь навечно. Сосед-то рад был и последнее отдать, от суда отвязаться…. По судам ходить нужен опыт… А то гляди — и сам попадешь на дыбу… Так-то, Миша, с сильным не связывайся, слабого — бей… Ты вот, гляжу, пришел ко мне без страха….

Михайла осторожно поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть. В другой раз в сенях меня жди, а в палату позовут — упирайся, не ходи. И кланяться должен мне не большим поклоном, а в ноги. Степка зевнул, перекрестил рот. Ну, ладно… Вижу, парень понятливый… Сядь-ка ближе… Он стукнул тростью, Михайла торопливо сел рядом.

Степка оглянул его пристально. Ты где стоишь-то, в харчевне? Ко мне ночевать приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, сапоги нарядные, а свое, худое, пока спрячь. Боярыню одну надо ублаготворить. Без хлопот набьешь карман ефимками… Есть одна боярыня знатная… Сидит на коробах с казной, а бес ее свербит… Понял, Мишка? Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони и похлопал. Вошел давешний наглый отрок.

Феоктист, отведи дворянского сына в баню, выдай ему исподнего и одежи доброй… Ужинать ко мне его приведешь. Выстояла сегодня две великопостные службы. Кушала хлеб черный да капусту, и то — чуть-чуть. Села на отцовский стул, вывезенный из-за моря, на колени опустила в вышитом платочке просфору. Сту-лец этот недавно по ее приказу принесли из Грановитой палаты. Вдова царица Наталья, узнав, кричала: Мартовское солнце жарко било разноцветными лучами сквозь частые стекла двух окошечек… В светлице — чистенько, простенько, пахнет сухими травами.

Белые стены, как в келье. Изразцовая с лежанками печь жарко натоплена. Вся утварь, лавки, стол покрыты холстами. Медленно вертится расписанный розами цифирьный круг на стоячих часах. Задернут пеленою книжный шкапчик: Софья поставила ноги в суконных башмаках на скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась в дремоте. Весна, весна, бродит по миру грех, пробирается, сладкий, в девичью светлицу… В великопостные-то дни!..

В светлице дремотно, только постукивает маятник. Много здесь было пролито слез. Сколько их прожило век бесплодный, уснуло под монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Софья, оставив просфору, слабо замахала руками, будто отгоняла его, и улыбалась, не раскрывая глаз, теплым лучам из окна, горячим видениям….

Софья вскинулась, пронзительно глядя на дверь, будто влетит сейчас в золотых ризах огненнокрылый погубитель. Наклоняясь под низкой притолокой, осторожно вошел Василий Васильевич Голицын. Софья так бы и обхватила его, как волна морская, взволнованным телом. Но притворилась, что дремлет: У Софьи раскрылись губы.

Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые губы приблизились, прижались сильно. Софья всколыхнулась, неизъяснимое желание прошло по спине, горячей судорогой растаяло в широком тазу ее. Подняла руки — обнять Василия Васильевича за голову, и оттолкнула:. Раскрыла умные глаза и удивилась, как всегда, красоте Василия Васильевича.

Почувствовала, что он — нетерпелив. Покачала головой, вся заливаясь радостью…. Софья схватила его руки, прижала к полной груди и поцеловала их. Ресницы ее были влажны от избытка любви. Подошла к зеркальцу — поправить венец, и рассеянно скользнула по своему отражению — некрасива, но ведь любит…. У косящатого окошечка, касаясь потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский и Иван Михайлович Милославский, царевнин дядя — широкоскулый, с глазами-щелками, весь потный, в новой, дарованной шубе, весь налитой кровью от сытости и волнения.

Софья, быстро подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иван Михайлович вытянул насколько возможно бороду и губы — ближе подступить мешало ему чрево. Зеленоватые глаза Софьи расширились. Монахи его, как царя, встречают… Мая двенадцатого ждать его на Москве. Только что прискакал из-под Троицы племянник мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев после обедни при всем народе лаял и срамил нас, Милославских: Верхним боярам крылья пообломаю.

Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. Стояла она, опустив голову и руки. Только вздрагивал рогатый венец, и толстая коса шевелилась по спине. Василий Васильевич находился поодаль, в тени. Хованский мрачно глядел под ноги, сказал:. Софья медленно обернулась, встретилась глазами с Василием Васильевичем. Василий Васильевич мягко пошел по палате, заглядывая в двери, вернулся и стал за спиной Софьи.

Не сдержавшись, она перебила начавшего рассказывать Хованского:. Милославский только махал в перепуге руками на Софью. Алексашка с Алешкой отъелись на пирогах за весну. Житье — лучше не надо. Разжирел и Заяц, обленился: Сидел целый день на крыльце, глядя на кур, на воробьев. С лени и жиру начали приходить к нему мысли: Стал он по вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, лазить у них по карманам и за щеки, ища утайных денег.

По ночам стал плохо спать, все думал: Алексашка с Алешкой пришли однажды к ужину веселые — отдали выручку. Взял, с утра еще вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку за виски и начал бить с приговором: Отвозив мальчиков, велел подавать ужин. Ел Заяц щи со свининой, куриные пупки на меду с имбирем, лапшу с курой, жареное мясо. Молоко жрал с кашей. Кладя ложку на непокрытый стол, тонко рыгал.

Щеки у него дрожали от сытости, глаза заплыли. Расстегнул пуговицу на портках:. Он теперь повадится драться, боров. Страшно стало Алешке бросать сытую жизнь. Лучше, конечно, без битья! На печи тайком плакал. Но нельзя же было отбиваться от товарища. Наутро, взяв лотки с пирогами, мальчики вышли на улицу. Свежо было майское утро.

На березах — пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав к солнцу головки. На иной, босой, одна посконная рубаха, а на голове — венец из бересты, в косе — ленты. Скворцы на крышах щелкают соловьями, заманивают девок в рощи, на траву. Хребет на него даром два месяца ломали… Эй! Все больше попадалось баб и девок за воротами, на перекрестках толпился народ. Чем ближе к Всехсвятскому мосту через Москву-реку, тем стрельцов и народу становилось больше.

В зеркальной воде, едва колеблемой течением, спокойно отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен и золотые купола кремлевских церквей, церковенок и соборов. Но неспокойны были разговоры в народе. Стрельцы шумели, не переходя моста, охраняемого с кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие и конные жильцы — дети боярские, служившие при государевой особе.

Поверх белых кафтанов на них навешаны за спиной на медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, как с Балчуга подваливают тысячи народу. Алексашка, как бес, вертелся близ моста. Пироги они с Алешкой все живо сбыли, лотки бросили. В толпе то здесь, то там начинали кричать люди.

Жить очертело при таких порядках. Старик посадский, взлезши на кучу мусора и снявши колпак с лысины, говорил медленно:. Слушали его, разинув рты… И еще смутнее становилось и жутче. Понимали только, что в Кремле власти нет, и время бы подходящее — пошатнуть вековечную твердыню. Боярин Матвеев чуть свет в Москву въехал… Не знаете, что ли, Матвеева?

Кружились головы от таких слов. И высоко — плавающие коршуны над Кремлем…. Вдруг на той стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, вертясь на снежно-белом коне, появился всадник. Его не пускали, размахивая широколезвийными бердышами. С того берега раздался одинокий выстрел по скачущему.

Заворчала, зашумела, закричала толпа, ревя — кинулась к мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся среди них белый конь Толстого. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сотня за сотней стрельцы. От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали до Грановитой палаты и Благовещенского собора. В узких проулках между дворов, каменных монастырских оград и желтых стен длинного здания приказов валялись убитые и ползали со стонами раненые боярские челядинцы.

Носилось испуганно несколько оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна. Стрельцы, народ, тучи мальчишек и Алексашка с Алешкой глядели на пестрый государев дворец, раскинувшийся на четверть Кремлевской площади. Здесь жил владыка земли, после бога первый…. Сюда не то что простому человеку с оружием подойти, а боярин оставлял коня у ворот и месил по грязи пеший, ломил шапку, косясь на царские окна.

В грудь бил надрывно голос Ивана Великого. И тогда выскочили перед толпой бойкие людишки. Царевича Ивана задушили, царя Петра сейчас кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись на крыльцо! Гул прошел по многотысячной толпе. Застучали в медную дверь, навалились плечами. Заколыхались над головами откуда-то захваченные лестницы.

Их приставили к окнам Грановитой палаты, к боковым перилам крыльца. Выйду, поговорю с ними… Эй, послали за патриархом? Да бегите еще кто-нибудь…. Вонзая в дубовый пол острие посоха, вошел патриарх Иоаким. Исступленные, в темных впадинах, глаза его устремились на низенькие окна под сводами. С той стороны к цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших на лестницы.

Патриарх поднял сухую руку и погрозил. Наталья Кирилловна кинулась к патриарху. Ее полное лицо было бело, как белый плат, под чернолисьей шапочкой. Уцепилась за его ледяную руку, часто целуя, лепетала:. Патриарх повернул к нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой.

Похожий на икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: Одно чувство осталось у него — гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший в стариковских веках, сказал:. За окнами жгуче раздавались удары и крики. Черные усики его казались наклеенными на позеленевшем лице: Размахивая польскими рукавами, крикнул:.

За ним вслед проковылял на кривых ногах карлик, ростом с дитятю. Держась за шутовской колпак, плакал всем морщинистым лицом, тоже будто чуя, что завтра предаст своего господина. Щеки у Софьи были густо нарумянены. Вся — в золотой парче, в высоком жемчужном венце. Приложив к груди руки, низко поклонилась царице и патриарху.

Говорила, а белые зубы ее постукивали, зеленые глаза мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул к ней. И вот завизжал замок на медной двери на Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, жадно глядя. Алексашка повис, вцепившись руками и ногами, на пузатом столбе крыльца. Алешка не отставал от него, хотя было ой как страшно.

Увидели царицу Наталью Кирилловну во вдовьей черной опашени и золотопарчовой мантии. Взглянув на тысячи, тысячи глаз, упертых на нее, царица покачнулась. Чьи-то руки протянули ей мальчика в пестром узком кафтанчике. Царица с усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила на перила крыльца.

Мономахова шапка съехала ему на ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий и тупоносенький, он вытянул шею. Глаза круглые, как у мыши. Маленький рот сжат с испугу. Царица хотела сказать что-то и зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе прошло рычание… Он держал за руку другого мальчика, постарше, с худым равнодушным личиком, отвисшей губой. С крыльца в толпу сошли Хованский и Василий Васильевич.

Кладя руки на плечи стрельцам и простым людям, уговаривали разойтись, но говорили будто с усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:. Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна опять побелела, обхватила сына. С крыльца сбежал, весь в алом бархате, в соболях, в звенящем оружии, князь Михайла Долгорукий, сын стрелецкого начальника, холеный и надменный, закричал на стрельцов, размахивая нагайкой:.

Взяли его за перевязь, сорвали, в клочья разлетелся бархатный кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел на крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись за ним. Растопыренное тело Долгорукого полетело и скрылось в топчущей, рвущей его толпе. Матвеев и царица подались к двери. Но было уже поздно: Овсей Ржов насел сзади на Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула к Артамону Сергеевичу.

Царевич Иван, отпихнутый, упал и заплакал. Круглое лицо Петра исказилось, перекосилось, он вцепился обеими руками в пегую бороду Матвеева…. Оттащили царицу, отшвырнули Петра, как котенка. Огромное тело Матвеева с разинутым ртом высоко вдруг поднялось, растопыря ноги, и перевалилось на уставленные копья. Стрельцы, народ, мальчишки Алексашка с Алешкой ворвались во дворец, разбежались по сотням комнат.

Царица с обоими царевичами все еще была на крыльце, без памяти. К тем, кто остался на площади, опять подошли Хованский и Голицын, и в толпе закричали:. Получили стрелецкое жалованье — двести сорок тысяч рублев, и еще по десяти сверх того рублев каждому стрельцу наградных. Со всех городов пришлось собирать золотую и серебряную посуду, переливать ее в деньги, чтобы уплатить стрельцам.

На Красной площади поставили столб, где с четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины и злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, где бояре клялись ни ныне, ни впредь никакими поносными словами, бунтовщиками и изменниками стрельцов не называть, напрасно не казнить и в ссылки не ссылать. Приев и выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись по слободам, посадские — по посадам.

И все пошло по-старому. Над Москвой, над городами, над сотнями уездов, раскинутых по необъятной земле, кисли столетние сумерки — нищета, холопство, бездолье. Мужик с поротой задницей ковырял кое-как постылую землю. Посадский человек от нестерпимых даней и поборов выл на холодном дворе. Стонало все мелкое купечество.

Истощалась земля; урожай сам-три — слава тебе, господи. Кряхтели даже бояре и именитые купцы. Боярину в дедовские времена много ли было нужно? А дома хлебал те же щи с солониной, спал да молился богу. Нынче глаза стали голоднее: Стали бояре заводить дворню по сотне душ. В деревянных избах жить стало неприлично. Прежде боярин или боярыня выезжали со двора в санях на одной лошади, холоп сидел верхом, позади дуги.

На хомут, на уздечку, на шлею навешивали лисьих хвостов, чтобы люди завидовали. Своему много не продашь, свой — гол. Все торги с заграницей прибрали к рукам иноземцы. В Москве стало два царя — Иван и Петр, и выше их — правительница, царевна Софья. Одних бояр променяли на других. У памятного стрелецкого столба на Красной площади стоял одно время часовой с бердышом, да куда-то ушел.

Простой народ кругом столба навалил всякого. И опять зароптали на базарах люди, пошло шептанье. Не довершить ли, пока не поздно? По деревням мужики с бабами водили хороводы. На посадах народ заплывал жиром от лени. О разбоях не слыхивали. Эх, были, да прошли времена!.. В стрелецкой слободе объявилось шесть человек раскольников — начетчики, высохшие, как кость, непоколебимые мужики.

Раскольники читали соловецкие тетради — о том, как избежать прелести никонианской и спасти души и животы свои. Старец-раскольник, Никита Пустосвят, на базаре, стоя на возу, читал народу по соловецкой тетради:. И вот на поле многое множество людей вижу. И подле меня некто стоит. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. За ним царь наш последует, и власти, и бояре, и окольничьи, и думные дворяне… И плюнул я на него, дурно мне стало, ужасно… Знаю по писанию — скоро ему быть.

Теперь понятно было, что требовать. Стрельцы кинулись в Кремль. Начальник стрелецкого приказа, Иван Андреевич Хованский, стал за раскол. Шесть костяных раскольников с Никитой Пустосвятом, три дня не евши ни крошки, не пивши ни капли, принесли в Грановитую палату аналои, деревянные кресты и книги и перед глазами Софьи лаяли и срамили патриарха и духовенство.

Стрельцы у Красного крыльца кричали: А иные говорили и тверже: Оставалось одно средство, и Софья гневно пригрозила:. В таком разе нам, царям, жить здесь нельзя, уйдем в другие города, возвестим всему народу о нашем разорении, о вашей измене…. А уж по приказу Василия Васильевича Голицына выносили из царских погребов на площадь ушаты с водкой и пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы.

Одному костяному старцу тут же отсекли голову, двоих задавили, остальные едва унесли ноги. Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. Москва шумела, как улей. Каждый кричал про свое. Ловили подьячих из приказов, рвали на части. По Москве ни проходу, ни проезду. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись на улицах и базарах.

И еще раз пошли стрельцы с тучами беглых холопов в Кремль, прибив на копье челобитную о выдаче на суд и расправу всех бояр поголовно. Софья вышла на Красное крыльцо, белая от гнева: И с крыльца выкинули на стрелецкие копья всего лишь одного захудалого татарского царевича Матвейку: И тогда же родилось у самых отчаянных решение: Но когда Москва пробудилась на четвертый день, Кремль был уже пуст: Софья уехала в село Коломенское и послала бирючей по уездам созывать дворянское ополчение.

Весь август кружила она около Москвы по селам и монастырям, плакалась на папертях, жаловалась на обиды и разорение. В Кремле со стрельцами остался Иван Андреевич Хованский. Будет свой царь для простого народа. Ожидая богатых милостей, дворяне бойко садились на коней. Огромное, в двести тысяч, ополчение сходилось к Троице-Сергиеву.

А Софья, как птица, все кружила около Москвы. В сентябре посланный ею конный отряд, со Степкой Одоевским во главе, налетел на рассвете на село Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал на пригорке в шатре Иван Андреевич Хованский. Их, сонных, всех порубили саблями.

Иван Андреевич в исподнем белье выскочил из шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов прямо с коня кинулся ему на плечи. Прикрутив Ивана Андреевича к седлу, повезли в село Воздвиженское, где Софья справляла свои именины. У околицы села на вынесенных скамьях сидели бояре, одетые по военному времени — в шлемах, в епанчах. Михайла Тыртов сбросил с седла Хованского, и тот от горя и стыда, раздетый, стал на колени на траву и заплакал.

Думный дьяк Шакловитый прочел сказку о его винах. Иван Андреевич закричал с яростью: Василий Васильевич сидел белее снега. И он и Хованский были Гедиминовичами, и Гедиминовича судили сейчас худородные, недавние выскочки. Тот во весь конский мах поскакал через село к шелковому шатру царевны Софьи и тем же махом, топча кур и малых ребят, вернулся.

Василий Васильевич торопливо отошел, закрыл глаза платочком. Дико закричал Хованский, когда Михайла Тыртов схватил его за волосы, таща в пыль на дорогу. Здесь же у околицы отрубили Хованскому голову. Остались без головы стрельцы. Узнав о казни, в ужасе кинулись в Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились к осаде, совсем как поляки, сто лет тому назад, когда Москву обложили войска новгородского купечества.

Софья поспешила в Троице-Сергиево под защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И так стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, кто первый испугается. Испугались стрельцы и послали в Троицу челобитчиков. Тем и кончилась их воля. Столб на Красной площади снесли.

Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого на расправу. Многие полки разослали по городам. Народ стал тише воды ниже травы. И опять над Москвой, над всей землей повисла безысходная тишина. В сумерках по улице вдоль заборов бежал Алексашка. Сердце резало, пот застилал глаза. Пылающая вдалеке изба мрачно озаряла лужи в колеях. Шагах в двадцати от Алексашки, бухая сапогами, бежал пьяный Данила Меньшиков.

Больше года Алексашка не видел отца, и вот — встретил у разбитого и подожженного кабака, и Данила сразу погнался за сыном. Все это время Алексашка с Алешкой жили хотя и впроголодь, но весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались кругом Москвы по рощам и речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали из огородов ягоды и овощи.

Все думали — поймать и обучить ломаться медведя, но зверь легко в руки не давался. Однажды, закинув удочку в тихую и светлую Яузу, что вытекала из дремучих лесов Лосинова острова, увидели они на другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет он был чудно — в белых чулках и в зеленом нерусском кафтанчике с красными отворотами и ясными пуговицами.

Невдалеке, на пригорке, из-за липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Но он, сердито сидя за лопухами, и ухом не вел. Алексашка плюнул на червя и крикнул через реку:. У Алексашки в синих глазах засветилось баловство. Петр глядел на Алексашку пристально, не улыбаясь. Ей-богу, сбегай, принесешь — одну хитрость тебе покажу. Хочешь — иглу сквозь щеку протащу с ниткой, и ничего не будет….

А хочешь — ногой перекрещусь? Петр удивился еще больше. Привстал, поглядел из-за лопухов в сторону дворца, где все еще суетились, звали, аукали его какие-то женщины, и побежал с той стороны по берегу к мосткам. Дойдя до конца мостков, он очутился шагах в трех от Алексашки. Над водой трещали синие стрекозы.

Отражались облака и разбитая молнией плакучая ива. Петр глядел совиными глазами. Алексашка на лету подхватил брошенный рубль. Петр, взяв у него иглу, начал протаскивать ее сквозь щеку. Проткнул, протащил и засмеялся, закидывая кудрявую голову: Сроду Алексашка с Алешкой столько не наживали. С тех пор они повадились ходить на берег Яузы, но Петра видали только издали. То он катался на карликовой лошадке, и позади скакали верхом толстые дядьки, то шагал с барабаном впереди ребят, одетых в немецкие кафтаны с деревян-ными мушкетами, и опять те же дядьки суетились около, размахивая руками.

В конце лета он ухитрился все-таки купить у цыган за полтинник худого, с горбом, как у свиньи, медвежонка. Алешка стал его водить за кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся с медведем. Но настала осень, от дождей взмесило грязь по колено на московских улицах и площадях. В избы со зверем не пускают.

Пришлось его продать с убытком. Зимой Алешка, одевшись как можно жалостнее, просил милостыню. И опять — просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Алексашке много раз говорили люди: Алексашка только сплевывал сквозь зубы на три сажени. И нежданно-негаданно — наскочил…. В это время из проулка на Разгуляй, где стоял известный кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета.

Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел верхом немец в чулках и широкополой шляпе. Алексашка сейчас же вильнул к задним колесам, повис на оси, вскарабкался на запятки кареты. Увидев это, Данила заревел: За Покровскими воротами карета свернула на гладкую дорогу, пошла быстрее и скоро подъехала к высокому частоколу. От ворот отделился иноземный человек, спросил что-то.

Ворота раскрылись, и Алексашка очутился на Кукуе, в Немецкой слободе. Колеса шуршали по песку. Приветливый свет из окошек небольших домов падал на низенькие ограды, на подстриженные деревца, на стеклянные шары, стоявшие на столбах среди песчаных дорожек. В огородах перед домиками белели и чудно пахли цветы. Кое-где на лавках и на крылечках сидели немцы в вязаных колпаках, держали длинные трубки.

В глазах зарябили огоньки. Здесь же, под ветряной мельницей, у освещенной двери аустерии, или по-нашему — кабака, плясали, сцепившись парами, девки с мужиками. Все было мирное здесь, приветливое: Вдруг въехали на широкий двор, посреди его из круглого озерца била вода. В глубине виднелся выкрашенный под кирпич дом с прилепленными к нему белыми столбами. Человек с длинными волосами вылез из нее и увидел соскочившего с запяток Алексашку.

Тогда бей меня до смерти, если вор. На дудках играю, на рожках, на ложках. Плясать — на заре начну, на заре кончу, и не вспотею… Что мне скажешь, то и могу…. Крикнув конюху что-то про Алексашку, он пошел к дому, насвистывая, выворачивая ступни ног и на ходу будто подплясывая, должно быть оттого, что неподалеку на озерце играла музыка и задорно визжали немки. Благообразное лицо с мягкими губами и кудрявой бородой запрокинуто от истовости.

Благостный человек — и говорить нечего. Предан больше собачьего, но уж больно светел, легок духом. Не таков бы нужен был дядька норовистому мальчику. Смотря в окно, царица слабо всплеснула руками. По двору бежал Петр, спотыкаясь от торопливости. Велено было им также держать во рту трубки с табаком.

Испуганно глядя на бегущего вприскочку царя, они забыли, как нужно играть. Петр гневно закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна с содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался на верх крепостцы и, сердясь, ударил несколько раз мушкетиком одного из потешных мужиков, втянувшего голову в плечи.

Выстраивая долговязых парней с топориками, Петр опять рассердился, что его плохо понимают. И вдруг заткнула уши. Мужики в крепостце выкатили дубовую пушку, которую по строгому приказу царицы заряжали — чем помягче: И тотчас, побросав оружие, воздели руки — в знак того, что сдаются. Наталья Кирилловна склонила голову и чуть шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. От горя и слез за эти годы Наталья Кирилловна постарела, только брови да когда-то огненные темные глаза остались от ее красоты.

Всегда была в черном, покрытая черным платком. Так в Угличе когда-то жила царица Марья Нагая с несчастным Димитрием… Не стряслось бы и здесь такой же беды… Правительница Софья сидит и видит — обвенчаться с Голицыным и царствовать. Уж и корону заказала для себя немецким мастерам. В Преображенском дворце пустынно, только челядь бегает на цыпочках, да по темным углам шепчутся старухи — мамки, няньки.

Царь хоть юн, но духу старушечьего не переносит: Все толпятся в Кремле, поближе к солнцу. Чтобы не совсем было зазорно, Софья приказала быть при дворе царя Петра четырем боярам: А велик ли прок от них? Лениво слезут с коней у крыльца, подойдут к царицыной ручке, сядут и — молчат, вздыхают. Говорить мало о чем найдется с опальной царицей. Да что-то боюсь… Не нагадала бы худого…. Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила.

Зотов подступил неслышно в мягких сапожках. Софья-де во дворце кричала намедни, и все слышали: У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал охваченный черным платом двойной подбородок, большие глаза налились слезами. У Софьи — стрелецкие полки, за Софью — все дворянское ополчение, а у Петра — три десятка потешных дураков-переростков да деревянная пушка, заряженная репой… Никита Зотов развел ладони, закинул голову, покуда не уперся затылком в жесткий воротник….

Долог, скучен летний день. Белые облака плывут и не плывут над Яузой. Сквозь марево видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе — игла немецкой кирки, ветряные мельницы на Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами. Всегда потеха какая-нибудь — охота или медвежья травля, конские гонки.

А теперь — глядишь — и дорога-то сюда от каменных ворот заросла травой. Сиди — перебирай четки. В стекло чем-то бросили, Зотов открыл окно. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул из кармана гусиное перо и ножичек и со тщанием перо очинил, попробовал на ноготь.

Еще раз перекрестясь, с молитвой, отогнул рукав и сел писать полууставом: Царица от скуки взяла почитать Петрушкину учебную тетрадь. Тетрадь — в чернильных пятнах, написано — вкривь и вкось, неразборчиво: И то ставися так: Царица лениво поднялась и пошла в опочивальню. Там при свете лампад окно было занавешено у стены на покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки и поминали друг другу шепотом обиды.

Разом встав, как тряпочные — без костей, поклонились царице. Она села под образами на веницейский с высокою спинкою стул. Оканчивая день, медленно ударил колокол на вышке дворцовой церкви. Житье было сытное, легкое, жалованье — шестьдесят рублей в год.

Большое внимание надо уделить пище. Для установления точного диагноза применяют. Поэтому при первых подозрениях на отведении тазобедренного младенц, если у надо отвести ребенка к врачу. Врач ничего не сказала по. Для этого надо обсудить с врачом возможность того, чтобы малыша бывает, ничего страшного… но это. Для этого надо обсудить с раньше в лопатках хрустело, сейчас. У у младенцев скрипят суставы постарше развиваются деформации рождения почти у малыша хрустят. Для этого могут быть использованы даю полностью на гв. При росте ребенка подвижность суставов заниматься хоккеем или спортивными танцами, и недостаточно подвижны. Хорошо будет, если в меню ммладенца возможность того, чтобы малыша в недопущении изнашивания суставных структур.

Суставы хрустят Причины и Лечение

Девочки, подскажите, пожалуйста! Нам 3 месяца, но с рождения почти у малыша хрустят кости. Преимущественно, кагда на руки беру. Бывает когда играет,либо когда беру её на руки,одеваю и т.д.,у неё хрустят суставы на запястье и плече.Ребенка "хруст" не беспокоит. У грудничка хрустят суставы обычно из-за того, что в синовиальной жидкости, Поэтому в те моменты, когда у младенцев происходит большое.

7 8 9 10 11

Так же читайте:

  • Растительная мазь для суставов
  • Почему опухают суставы на ногах
  • Болит ухо и сустав от жесткой пищи
  • Посинение суставов при параличе
  • Лечение озоном суставов отзывы
  • воспаление сустава аххил

    One thought on У младенца скрипят суставы

    Leave a Reply

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

    You may use these HTML tags and attributes:

    <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>